Размер шрифта:     
Гарнитура:GeorgiaVerdanaArial
Цвет фона:      
Режим чтения: F11  |  Добавить закладку: Ctrl+D

 
 

«Шеломянь», Олег Аксеничев

Новгородцы захохотали, оценив незамысловатое сравнение, князь Игорь тоже улыбнулся, не удержавшись, и только хан Кончак продолжал оставаться серьезным. Обтерев саблю о подошву сапога, он наконец убрал ее в ножны, снял шлем, пригладил густые светлые волосы, которые действительно напоминали стог половы-соломы, как подумалось князю, и сказал, обращаясь к Игорю:

– Видишь, князь, что усобица с вами делает? Русский со зверем лесным человека сравнить мо

жет, и нипочем.

Игорь проглотил обиду. Возражать не хотелось. Конечно, можно было и поспорить, напомнить хану о половецких племенах, перешедших на службу русским князьям и отрабатывавших земли и серебро пограничной службой и войной с соплеменниками. Можно было расспросить Кончака и об его отношении к хану Кобяку, тоже прибывшему в войско Ольговичей. Оно шло, клещами охватывая мятежный Киев, город, в котором засел князь Рюрик Ростиславич, один из многочисленных потомков ненавистного Владимира Мономаха, оттеснившего не по закону, а по праву силы и подлости от великокняжеского престола семейство князя Олега Святославича, внуком которому приходился князь Игорь. Можно помянуть и Гзака, собравшего вокруг себя как своих, половцев, не желавших над собой ханской власти, так и русских преступников, так называемых бродников, бежавших от закона в Половецкую степь и живущих там грабежом купеческих караванов.

Но вести разговор на уровне новгородского торжища – «Кто вор? Это я – вор?.. Да сам ты вор!» – было не по-княжески. Игорь еще раз взглянул в сторону, куда скрылись киевские дружинники, и сказал:

– Пора возвращаться. Где передовой отряд, там жди и основное войско.

Кончак своими синими, как отсвет на булате, глазами взглянул на князя и безмолвно повернул коня.

Игорь Святославич отправился вслед за Кончаком. На месте стычки задержались только два новгородца: юноша, заслуживший неодобрение князя за бесполезную стрельбу из лука, и приземистый крепыш в богатой кольчуге. Видно было, что второй новгородец здесь главный, и не только по богатству или возрасту, хотя бороду уже тронула седина, но и по характеру.

– Садко Сытинич, – с мольбой в голосе заговорил молодой. – Не надо здесь оставаться, опасно. Киевляне вернуться могут.

– Молчи, Гюрята! – прикрикнул Садко. – Что ты за новгородец, если видишь выгоду и не хочешь рискнуть ради нее! Доспех боярский не одну гривну стоить будет. Да и боевые кони не каждый день без хозяев остаются. Смени уздечку, протри коня от крови, и можно назад.

Садко быстро и привычно расстегнул кольчугу на обезглавленном теле боярина, стянул ее и, аккуратно скатав, засунул в седельный мешок. Затем туда же последовали сапоги – кровушка, она смывается, а кожа знатная. В поясной кошель-калиту с почтением были отправлены снятые со скрюченных пальцев перстни. Гюрята к этому времени уже успокоил боярского коня, заменил перерубленные поводья другими.

Тихий стон оторвал новгородцев от обирания мертвого. Сбитый князем Игорем с коня молодой киевский дружинник пришел в себя, с трудом перевернулся со спины на живот, собирая на доспех остатки прошлогодней травы, и попытался встать на колени. Садко потянул меч из ножен. Дружинник мутным взглядом поглядел на новгородца, сложился едва ли не пополам и зашелся в приступе рвоты. Садко убрал меч обратно.

– Грех брать на душу не будем, губить жизнь христианскую ни к чему, – решил Садко. Но благочестия хватило у новгородца только на это. – А вот лошадку его заберем. Гюрята! Взгляни, у него на шее вроде гривенка серебряная, так и ее тоже захватим. Гривенка дешевле жизни, что мы ему оставляем, пускай платит.

Гюрята с опаской подошел к дружиннику, ногой прижал к земле его правую руку и потянулся к серебряной полоске, блестевшей на шее киевлянина. Оказалось, что это не гривна, а толстая плоская цепь с приклепанным к ней крестом. Гюрята не смог найти замка цепи, поэтому сильно дернул за звенья, разорвав их. Потревоженный дружинник захрипел, и очередная порция рвоты залила Гюрятины сапоги. Садко захохотал.

– Это Господь наказывает за непочтение к его святыне, – пояснил он Гюряте. – А на Господа сердиться грех.

Оставив киевлянина приходить в себя на взбитом копытами и залитом кровью поле битвы, новгородцы, часто оглядываясь, направились в сторону своего лагеря. На поводу они вели с собой захваченных или украденных – это уж кому как покажется – коней.

На пути в лагерь пришлось огибать большой овраг, по дну которого текла неглубокая безымянная речушка. Выбрав достаточно пологий склон, Садко слез с коня и бросил поводья Гюряте:

– Здесь ждать будешь, пока не вернусь. И не трусь, здесь уже киевлян быть не должно. За мной не ходи, а то вдруг разминемся.

Садко потянул за собой коня дружинника, и Гюрята удивился зачем.

Когда Садко скрылся за излучиной оврага, юноша воткнул в не по сезону сухую весеннюю землю рогатину, привязал к древку коней и решился проследить за своим спутником.

Садко стоял в жиже у самого края речушки, пристально глядя в мутную, уже зацветшую воду, и что-то негромко бормотал себе под нос. Затем он вытащил засапожный нож и сильным ударом перерезал шею коню. Несчастное животное забилось в агонии, а Садко, прежде чем ноги коня подогнулись, с явным усилием обеими руками подтолкнул его в воду. Во все стороны полетели брызги воды, смешанной с кровью.

И здесь Гюрята закричал. Из тихой маленькой речушки поднималось нечто большое и мерзкое. Существо это напоминало проведшего не одну неделю в воде утопленника, с покрытых слизью конечностей падали куски прогнившей смердящей плоти, открывая отвратительное розовое нутро. Рост существа не превышал человеческого, но перепуганному Гюряте он казался гигантом.