Размер шрифта:     
Гарнитура:GeorgiaVerdanaArial
Цвет фона:      
Режим чтения: F11  |  Добавить закладку: Ctrl+D

 
 

«Пылающий камень (ч. 2)», Кейт Эллиот

Граф приподнялся на подушках. Ярость прыгнула на кровать и тоже улеглась в ногах Лавастина. Алан оглянулся и повел Таллию наверх, в их комнату. Он отослал слуг. Таллия продолжала тихо всхлипывать и судорожно цепляться за него. Алан был тронут ее слезами — только теперь он понял, насколько она ранима.

— Не отчаивайся, любимая, — прошептал Алан и обнял жену, она покорно прильнула к нему.

— Он упорно стоит на своем, — тихо сказала Таллия. — Он скоро совсем окаменеет, а все потому, что не желает принять истинной веры! Блаженный Дайсан жил и умер для того, чтобы все мы могли войти в Покои Света, а твой отец не хочет уверовать даже ради собственного спасения! Он попадет в преисподнюю. Ах, если бы Господь дал мне силы, чтобы заставить его прозреть!

Алан не нашел слов, он совершенно не ожидал такого.

Таллия смотрела на него, и в глазах у нее горело настоящее пламя страсти. Алан смутился — несмотря на свое горе, несмотря на то что его отец умирает, он по-прежнему хотел обладать этой женщиной. Он вздохнул и обнял Таллию еще крепче, почти ожидая, что она оттолкнет его, но она не собиралась вырываться из его объятий.

— После того как он умрет, ты ведь позволишь мне построить монастырь, чтобы молиться об упокоении его души? Я уверена, ты не станешь препятствовать мне на избранном пути. Ведь только он не принимал истинного учения, только он примкнул к еретической церкви, нас это не касается. Мы построим церковь во имя Владычицы и ее Сына и примем обет посвящения при этой церкви. Только сохранив невинность, можно освободиться от бренности бытия, только так мы сумеем дать счастье душам наших неродившихся детей — ведь им не придется жить в этом жестоком мире…

— Нет! — Алан отшатнулся, словно его ужалила змея. Как она может говорить такое, когда в поместье нет ни одного человека, который бы не оплакивал умирающего графа? — Ты знаешь, что у графства Лавас должен быть наследник! Наш долг дать графству наследника!

— Наш долг — порвать цепи, связывающие нас с этим миром, освободиться от скверны плоти, которая не дает нам возвыситься над ним! Мы должны отбросить все, что ведет нас к врагу рода человеческого, в бездну греха и порока!

Она что, насмехается? Выйдя из себя, Алан схватил Таллию за плечи:

— Но у нас должен быть ребенок, Таллия! Это наш долг!

Она пыталась вырваться, но тщетно. Он так разозлился, что и думать забыл о сочувствии к ее страхам и неуверенности. Если это вообще был страх, а не эгоизм.

— Никогда! Я никогда не стану развратной! Я хочу остаться верной себе и Церкви!

— Делай что хочешь, оставайся верной кому пожелаешь, строй что тебе угодно, но только после того, как у графа появится наследник!

Таллия пошатнулась, глаза у нее закатились, и она упала в обморок.

Алан успел подхватить ее и теперь растерянно стоял, глядя на жену. На крик сбежались служанки, они толпились в дверях, испуганно глядя на него и не решаясь войти. Алан уложил Таллию на кровать и поручил заботам леди Хатумод — единственной разумной женщине, которая не суетилась и не ахала, а точно знала, что надо делать в подобных случаях. Сам он отправился в часовню, где его причастил священник. Алан преклонил колени перед алтарем и попытался молиться, но не мог произнести ни слова. Вскоре священник ушел, и Алан стался один. Ему казалось, что еще никогда в жизни он не был так одинок: отец умирает, жена думает только о таких возвышенных вещах, как очищение от скверны и постройка монастыря. Он вспомнил, как в детстве, когда у него случалась беда, он плакал на коленях у тетушки Бел. Сейчас слез не было, глаза оставались абсолютно сухими, а сердце словно поджаривали на огне. Молиться он тоже не мог — какими словами выразить то, что он сейчас чувствует? Неужели Господу нужны слова? Разве Он не читает в сердце каждого как в открытой книге? И разве искренность не важнее красноречия?

Он сжал одной рукой ткань, покрывающую алтарь, и прошептал:

— Господи! Исцели моего отца!

Затем он вернулся в комнату Лавастина. Он вошел так тихо, что сначала его даже не заметили. На кровати неподвижно лежали Страх, Горе и Ярость. Они застыли, как изваяния, возле графа, так чтобы он мог потрепать их по головам, если захочет. Собаки совершенно не обращали внимания на толпившихся в комнате людей. Алан не отрывал взгляда от Лавастина.

Стороннему наблюдателю и в голову бы не пришло, что Лавастин болен: полулежа в кровати, с любимыми гончими рядом, он разговаривал о делах, в то время как его ноги уже превратились в камень. Кровать пришлось укрепить, чтобы она выдержала такую тяжесть.

Пугает ли Лавастина то, что день за днем его тело превращается в камень?

— Мистрис Дуода, проследите, пожалуйста, чтобы второе покрывало отошло в приданое вашей дочери. Из моих одежд отдайте одну рубашку вдове капитана для ее сына, а остальные распределите между моими верными слугами. — На губах графа появилась улыбка, и он кивнул в сторону человека, стоящего в отдалении. — Кроме Кристофа. Боюсь, чтобы одеть его, придется сшить одну рубашку из моих двух. — Все присутствующие рассмеялись шутке, но Алан видел, что в глазах у них стоят слезы. — Но в прядильне есть отличный кусок льна, думаю, он послужит достаточным утешением.

Священник сидел за столом, записывая все распоряжения.

— Поскольку новые гобелены уже готовы, я хочу, чтобы их отослали в Бативию.

— Но разве вы не предназначили это поместье для дочери вашего кузена? — спросила Дуода.